Возбуждение дела о цензуре в дагестанской газете законно - ВС РФ
МОСКВА, 6 ноя - РИА Новости. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда России (ВС РФ) отменила в четверг постановление Кировского суда Махачкалы о признании незаконным возбуждения уголовного дела в отношении гендиректора дагестанской газеты "Настоящее время" Ризвана Ризванова, которого журналисты обвинили во вмешательстве в редакционную политику, сообщил РИА Новости в пятницу представитель ВС РФ.

Ранее, в июне 2008 года, следователь Следственного управления Кировского района Махачкалы, по заявлению журналистов, возбудил в отношении Ризванова дело по статье 144 УК РФ (воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналистов). Позже Кировский районный суд Махачкалы признал возбуждение уголовного дела незаконным, это решение поддержал президиум Верховного суда Дагестана.

"Решение (Кировского) суда отменено", - сказал представитель Верховного суда России.

Летом женился младший брат Курбан. (О нем я как-то рассказывал в одной из записей.). Давно ждали, пока он согласилтся. К нашему удивлению, сам определился с невестой и даже начал где-то потарапливать :)
Мы с женой (ну и естественно с Ахмедом) были в ролях. Т.е. выступали в роли глав семьи – родителей нет, а старший брат (о нем тоже как-то писал), как обычно в последние почти 20 лет пролетел мимо значимого события в жизни семьи. Даже никто не удивился. Короче, и на сватовстве, и на свадьбе мы с женой были на виду. Конечно, без советов и подсказок старших сестер и тети облажались бы по полной :)
Ещё за недели две перебросил туда семью, а сам приехал с другом лишь за два дня до свадьбы и уехал через дня два, оставив семью там же. (Вообще, большую часть лета жена и Ахмед провели там, а часть – в её родном селе, но об этом уже в следующей записи). У меня был просто нонСТОП на работе в июне, особенно в конце него.
Свадьба получилось организованной, обошлось всё без накладок и неожиданных нервотрепок. Всё волнение было лишь от радости.
Вроде тоже брат доволен всем - это главное.
Ездим к ним в гости теперь. Недавний праздник Ураза-байрам отмечали там же. Пока, правда, я до конца не поверил, что Курбан, которого я знаю с первого дня его рождения, с которым мы с кусочками деревяшек играли в войнушек в нашем ДОМе, гоняли мяч по всему двору, разбивали этим мячом все стекла веранды, дрались, пинали друг-друга и т.д. женился :)
А вот как я танцевал с его невестой на фоне древней Нарын-калы. (сам Курбан на фоне, в в красно-черном галстуке.)

Этот текст был написан почти ровно два года назад. По этому случаю решил его разместить тут.

-----------

Этот рассказ результат двухдневной экскурсии с иностранными журналистами по Дербенту, для которых я был и гидом по городу, и помощником при работе.
Для положительного ответа на предложение Сергея Расулова поехать в Дербент и быть гидом для него и нескольких журналистов из агентства Рейтар было несколько причин.
Во-первых, поездка в Дербент всегда для меня будет возвращением домой. Я вырос в пригороде Древнего города и город для меня родной и хоть по-другому, но также как и Махачкала, любимый, и настоящее мое «гнездо» будет всегда там, в просторном, построенном более тридцати лет назад отцом доме.
 Во-вторых, у таких профессионалов можно было чему-то научиться, да и просто общение с ними было бы интересно и полезно.
В-третьих, это предложил Расулов, отказать которому я не мог, а, предложив другого человека вместо себя, боялся подвести его.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Дорога домой, запрет на курение и ковровый рынок
Вполне комфортная новая нива меня, С. Расулова и Я. Сутаеву за час с хвостиком довозит до Дербента. Иностранцы уже со вчерашнего вечера были там. В дороге не произошло ничего примечательного, если не считать, что Расулов запретил мне курить в машине, благодаря чему в целости и сохранности остались не только дыхательные пути окружающих, но и несколько клеток моих легких.
Чуть запутавшись, добираемся до «Шахристана». Ребят из Рейтера здесь уже нет, они в лагере, который под патронажем ЮНИСЕФ и расположен недалеко от города. ( Read more... )
 </div> 

Что-то странное было в её танце.
Каждый раз, когда я смотрел на то, как она танцует на сцене, почему-то чувство странной боли пронизывало мою голову. Вначале я знать ничего о ней не знал, но уже тогда, более десяти лет назад, увидев её танец впервые, я почувствовал это странное чувство, более всего тогда напомнившее сопереживание зрителя с героями драматического фильма. Её танец, если смотреть (и слушать!) внимательно с начала до конца (признаться, чему я научился значительно позже), был словно стихии, которые многократно сменяли друг друга в течение тех трех-четырех минут, которые отводились ей в программе. Движения её тела, жесты, взмахи рук, мимика то выражали яркий солнечный день, то горный молодой ручей, шокирующий всех своим холодом в начале августа, то ровную визуально, казалось бы, неподвижную ширь равнинной реки. Именно в последнем фрагменте, когда музыка почти угасала, зал замирал в ожидании, а она, распластавшаяся на паркете сцены, медленно «просыпалась», как мне казалось, и была она настоящая: грустная улыбка на несмеющемся лице, туго собранные переносицей брови, усталый взмах роскошных ресниц. Взрыв, штиль, стон, снова взрыв... Но чаще всего зал видел в её танце только то, что хотел видеть – пластику, страсть, сексуальность. Залу явно не хватало внимательности.
Мы учились параллельно на разных факультетах одного вуза, в корпусах, расположенных на соседних улицах. Курсе на втором мои приятели с другого факультета пригласили меня на торжественное посвящение их первокурсников в студенты. Там-то я и увидел её танец первый раз. В последующем она принимала участие не только в мероприятиях своего факультета, но и общеуниверситетских, и раза два участвовала в каких-то межвузовских смотрах. Я стал её персональным зрителем в зале. Нет, я не был в неё влюблен. В моей жизни тогда целые стрелы Амура и стрелы, сломанные на коленях её матерью, «люблянто» и «нелюблянто» стояли друг за другом в очереди, и в этом ряду не было места для неё. И дело было не в том, что она не относилась к категории красивых девушек. Наоборот, её высокий рост, темно-каштановые длинные волосы, лиричное выражение её глаз без проблем составили бы конкуренцию многим в моей, хоть и небольшой, но персональной коллекции женских лиц за годы нашего знакомства. И даже дело было не в том, что она была не из моего круга – круга талантливых лентяев, «непризнанных гениев» и заумных девушек, «в которых есть что-то такое». Нет. Просто она существовала параллельно со всем моим миром. Отношение к ней и та толика особых чувств, посвященных ей, ничуть не мешали моим эмоциям к «миленькой сударыне со второго эРО» и также мирно сосуществовали с коктейлем из любви и ненависти к «очаровательной стерве из четвертой группы» спустя полгода. Было ли это состоянием легкой влюбленности в неё? Возможно, возможно именно это слово наиболее точно определит моё отношение к ней тогда. Эти чувства можно было сравнить с тем, что любой киноман питает к любимой актрисе.
Учитывая наших общих друзей-приятелей, познакомиться с ней не составляло труда, но мне хотелось иначе, не так, как обычно с девушками знакомился. Я несколько месяцев искал подходящий вариант.
К концу второго курса я достаточно стабильно печатался в одной из ведущих тогда республиканских еженедельников. Писал, в общем-то, о ерунде – о молодежной моде, пристрастиях поколения конца века двух Х, музыкальных «мейстримах», проделывал какие-то куцые литературные эксперименты, но для очков самодостаточности и обретения уверенности этого тогда вполне хватало. Мысль сделать интервью с ней для еженедельника отпала сразу же – мало ли танцовщиц среди студенток вузов города, даже с такими роскошными ресницами. Но где-то в конце того же учебного года, при очередном настоятельном приглашении «на чашку чая» в деканат, дабы выяснить в чем истинная причина в этот раз моего «творческого отпуска», длительностью в два дня, мне в приемной декана попалась вузовская газета – пару листиков формата A4 с безобразным дизайном и чудовищным сочетанием шрифтов. Как оказалось, у газеты была легендарная, чуть ли не полувековая, история и выходила она стабильно и ныне. Ну и что, что я её в глаза не видел за два года учебы, листки тут были не виноваты. Все, кто имел отношение к этой печатной продукции, с нотками грусти в голосе ссылались на трудные 90-е и с легким придыханием отмечали, что когда-то она была «совершенно другой – солидной, тиражной, популярной» и тедеитепе. Я не ставил под сомнение ни один факт из жизнедеятельности главного издания главного вуза, особенно с учетом, что меня жутко заинтересовала одна рубрика в ней. Рубрика называлась «Студент номера» и героями её были наши студенты, чем-то особенным выделившиеся среди других. Держа за спиной локальную известность внутри факультета «молодого журналюги», а в рукаве аргумент, что лучше печатать хоть что-нибудь своё, чем перепечатывать не Бог весть что и неизвестно откуда, я без проблем впарил редакции этой газеты идею об интервью с Аминой аккурат перед гала-концертом смотра художественной самодеятельности. Вот так мы и познакомились – я взял у неё интервью. Расшифровал я, правда, лишь одну треть из нашей беседы – моя роскошная лень и диктофон, в те времена ещё «с пасиком», заживающий пленку каждые две минуты, не дали мне занять большую часть и так скудных площадей газеты.
Она, несмотря на то, что танцевала в жанре достаточно откровенного танца, в жизни оказалась скромной, даже скованной девчонкой, которая только к концу беседы перешла со мной на «ты». Говорила она неторопливо, усталым голосом, аккуратно подбирая слова. Манера говорить, громкость её голоса отлично дополняли ее, в общем-то, меланхоличный вид.
Амина рассказала, почему она поступила именно на тот факультет, на котором училась, почему выбрала именно наш университет, как пришла из гимнастики к восточным танцам, о планах на будущее и т.д. Странно, но она даже не мечтала стать нашей Дункан, она хотела работать в школе, учить детей, выйти замуж, родить сама, а танец был для неё чем-то вроде для меня мои литературные измышлинизмы, то есть больше увлечением, средством самовыражения, с которым не связывала своего будущего. В целом же, набор вопросов был практически стандартен для рубрики, поэтому и ответы особой оригинальностью не отличались.
Тогда же я попросил своего друга, который любил щелкать всех нас на отцовском Зените 130, «убить» на её танец все 36 кадров пленки. Именно на этих, по тем временам по качеству просто замечательных фотографиях бросалось в глаза то, о чем я говорил выше – трагизм на её лице даже, когда она танцевала, казалось бы, веселый, игривый кусок своего представления.  
Конечно, в газете, подобранная к интервью иллюстрация вышла ужасно – лицо разглядеть было почти невозможно, но я распечатал почти 20 фотографий и подарил их Амине вместе с номером газеты.
Мы частенько после этого виделись, неоднократно я её провожал домой. Мы гуляли, иногда созванивались через домашние телефоны – о доступных мобильниках республика тогда даже не мечтала. В периоды, когда «милая сударыня» боролась в моей голове с «очаровательной стервой», Амина была единственной девушкой, с которой я хотел общаться.
Почти четыре года мы вот так, не переходя никакие рамки, общались - редкий случай моих ровных и столь продолжительных отношений с девушкой. А потом мы разлетелись все, в том числе и мы с Аминой, в разные концы Империи. Я уехал на край страны, где большая часть года было холодно и темно – идеальные условия для моего существования. Не сохранив уезжая практически никаких связей, вернувшись уже через пару лет со многим возобновлять особо сам не пожелал. Но об Амине я иногда вспоминал, несколько раз пытался дозвониться на её старый номер, даже пытался найти через Интернет, в социальных сетях, но зацепиться было не за что. Потом я окунулся с головой в работу, создал семью. Жена, малыш, близкие, работа – углы моего прямоугольника, в центре которого мне вполне комфортно.
Пару дней назад мы с женой были на очередной выставке-продаже гладких камней и холодного серебра. Там, среди массы праздно и с интересом разгуливающих меж развалов посетителей я встретил троих из той жизни, жизни, где были литры водки, пива, горы окурков, «гениальные» тексты, «миленькие сударыни» и «очаровательные стервы».
Бывшие друзья на то и бывшие, что их больше интересует цена твоего галстука, нежели здоровье твоей доброй матери и с которыми, завершив обмен дежурными вопросами-ответами, ударяешься в воспоминания (Ах, воспоминания! Эта бездонная бочка тем для всех «бывших», своеобразная палочка-выручалочка при встрече с теми, кого не видел много лет, а когда-то воочию знал, на какой рюмке тот попадает в офсайд!). Добрались и до моего «романа» с Аминой. Благо, увлеченные ровными рядами побрякушек наши жены уже давно забыли про нас. Оказалось, что один из ребят много лет прожил недалеко от неё и был в курсе её жизни. После учебы она начала работать в школе на районе, почти сразу же вышла замуж за какого-то дальнего родственника и переехала жить через остановку. Конечно, она уже не танцевала, вскоре перестала общаться и со всеми друзьями, а где-то через полгода бросила и работу. Но браку эти жертвы не помогли. Ревнивый до безумства и, видимо, больной на голову, муж тиранил её, как только мог, в итоге, несмотря на попытки, почти за три года семейной жизни она так и не смогла ни разу донести до роддома ребенка. Она вернулась к родителям, начала работать воспитателем в детсаде, а около месяца назад она умерла от рака. «Говорят, что-то по женской». «Говорят». Меня поразила не столько болезнь и даже не сам факт смерти, а то, как буднично и коротко была подведена черта под её жизнь в устах моего приятеля. «Говорят»…
Сейчас, вбивая в ноутбук эти слова, наряду с неизбежными сравнениями с подругой Есенина (особенно по части её гибели), в голове всё четче вырисовываются те фотографии, которые были сделаны тогда, когда она вся была в своём танце. Её застывшее, словно в стоне лицо, легкий взмах рук и этот взгляд под роскошными ресницами, пытавший уже тогда о чем-то предсказать.
Весна, 2009

Я не знаю, что такое керлинг, я в нем не разбираюсь и мне он неинтересен. И я не люблю его смотреть – просто мне жалко тратить на него время.
Тут недавно один ведущий всевозможных мероприятий посетовал, что зал на последнем концерте жил параллельно с тем, что происходило на сцене. А я часто такое замечаю. Может, оттого, если это не ради работы, так мало посещаю всевозможные «тусовки», где собирается больше 10 человек.
Ну не понимаю я для чего ходить на концерт (собрание, спектакль, выставку – нужное подчеркнуть), если вы пару часов будете заняты лишь своим соседом, мобильником и т.д., а когда взгляд будет хватать сцену, способны будете в лучшем случае лишь на то, чтоб заметить косоглазие того, кто на сцене, а в худшем – на бездарные комментарии, да такие громкие, что их услышит весь зал.
Не понимаю я, для чего те или иные молодые люди ходят на разнообразные мероприятия, которые им не интересны, на которых для всех, в первую очередь и для них самих они инородные тела. Если у девушек цель продефилировать в новом наряде, похвастаться оригинальным макияжем или стрижкой, новой трубкой и т.д., то, милые мои, ведь так называемой целевой аудитории таких мероприятий по большому счету ничего кроме повестки дня, программы не интересно. Если же надежда на таких же «случайных», то, пройдетесь лучше от Ленина до Шамиля по Ярагского в час пик – поверьте, внимания вам будет уделено в разы больше.
Если у некоторых ребят причины походов в такие места: просто провести время, «зацепить» кого-нибудь, «лохонуть», то тоже возникают вопросы. По-моему легче этого всего достичь на том же Ярагского или в любом другом густонаселенном месте города. А вообще, чем бездельничать вот так, лучше сходили б в спортзал, почитали б что-нибудь, поработали где-нибудь, перекопали б, в конце концов, дедушкин огород – пользы и для вас, и для всех остальных было б на порядок больше.
А так – сидите, скучаете, всех раздражаете своими шутками, «напевами» своего телефона, глубокомысленными диалогами о сути вселенной с соседкой/соседом. Вас кто вслух, кто про себя проклинает. Зачем это вам? Может эта у вас такая форма мазохизма? Тогда срочно к психологу, на принудительное лечение. Да и трубку пора отобрать, тоже принудительно. А то все проклятия рано или поздно достигнут своей цели. Надо ж себя беречь!